Героическая анархия как стиль
Исторический роман Василия Шкляра «Черный ворон» принадлежит к разряду массовой и – главное – качественной литературы. Динамичный сюжет захватывает с первых страниц, каждая коллизия доведена до логической развязки, композиция небанальная: художественный материал переплетается с документальным. Чувствуется, что автор заботится о своем читателя. Если кому такое построение покажется скучной, документальные страницы, выделенные курсивом, легко опустить. В. Шкляр сочетает в тексте историческую линию с переживаниями эпического персонажа – классической любовной историей, когда рыцарь готов пожертвовать не только личным счастьем, но и жизнью ради свободы родного края. Если развязка любовной истории (по крайней мере, в романе об этом заявлено на уровне слухов) счастлива – Черный Ворон таки находит свою Прекрасную Даму (Тина) на далеком изгнании, правда изменив ее предварительно с казачкой Досе, то в историческом плане терпит сокрушительное поражение.
Выбор героя драматический. Чтобы выжить, Ворон должен отказаться от геройского жизни ( «vita maxima») в пользу жизни приспособленного ( «vita minima»). Для волюнтариста (именно этот мировоззрение было господствующим в межвоенной Европе ХХ в.) Такой шаг является непростым, однако нам, людям современным, более понятна все же не самопожертвование, что воспринимается сегодня как анахронизм, а стремление жить и выжить любой ценой. Да и по законам массового жанра конец должен быть оптимистичным, улыбающимся.
В. Шкляр удается в своем романе и к средствам магического реализма (черный ворон как свидетель Холодноярской истории на фоне украинской), и к гиперболы – все солдаты в прозаика как не кацапы, то кацапидлы, что налетают ордой – «мелкие, кривоногие, но очень мордастые, с плоскими, налитыми кровью физиономии ». Хотелось бы, чтобы антропологический портрет русских был более изысканным, не таким прямолинейным. Вместо холодноярских повстанцев прозаик романтизирует в духе Шевченко гайдамаков, забывая, что до сих пор различия между литературными родами еще никто не отменял. В романе хронически не хватает психологии: здесь отсутствует не только психологический анализ, даже описания нет. В прозе (особенно эпической) психологии не могут заменить ни эмоции, ни настроевисть. Личность (особенно в переломные моменты) выбирает между белым и черным, добром и злом, однако выбор предусматривает множество оттенков. Самые тонкие, почти неуловимые изменения в человеке происходят прежде всего в ее душе. О выборе литературного персонажа свидетельствует его взгляд, жест, скупое слово – именно это мы находим, например, в психологической прозе В. Стефаника и В. Портяка. «Черный ворон» – роман пропагандистский, массовый, который, конечно, не предусматривает не только психологической усложненности характеров, но и наличия у героев души.
Определенное сопротивление у меня вызывает и интерпретация В. Шкляром духу того исторического времени, который принято называть Украинской революцией, или освободительной борьбой (1917-1921), его трактовка роли Холодноярской республики (1918-1922).
Если говорить о философии, то в романе «Черный ворон» В. Шкляр, возможно, и без каких-либо влияний противопоставил геройски жизни рыцаря ( «vita maxima») приспособлено жизни плебея ( «vita minima»). Об этом в свое время писал В. Янов. Выдающемуся украинскому этнопсихологов относится и другое предположение относительно индивидуалистической природы украинского национального характера. Недоформована украинская нация на любые исторические стрессы обычно отвечает анархией. Кажется, В. Шкляр не замечает, что именно индивидуализм на границе с анархией, недоверие украинской до любого государства, даже своей, воспринимается бывшей колонией как инструмент угнетения, играет в украинской истории роковую роль. Об этом свидетельствует и наш, Постпомаранчевый время. Ведь проще сбросить всю вину за поражение на слабых проводников (мизерную отборную меньшинство, по определению Ортеги-и-Гассета). Гораздо сложнее признать, что само общество, сама нация (или взбунтовавшиеся масса, по определению того же философа), которая этих проводников родила, оказалась не готовой, поэтому и не способным к реформам. В свое время украинский писатель галицкого происхождения Роман Купчинский (его эпический роман «Метель» о Сечевых Стрельцов я еще упомяну в этой рецензии) диагностировал: «Мы способный народ и поэтому в большинстве случаев импровизируем: речи, импрезы и … государство», «автор украинской конституции имеет проштудировать две вещи: организацию Запорожской Сечи и армии батьки Махно. Без того не даст ».
Романтизируя атаманов Холодного Яра, В. Шкляр трактует их в своем новом романе не только как самые выносливые, но и как позитивную силу Украинской революции 1917-1921 годов. Хотя в романе армию УНР называют нашей (Холодноярская республика была территорией УНР), однако между строк читается нежелание не только отдельных персонажей, но и самого автора к Петлюре и его правительства. Но разве мог Петлюра с такими «национально сознательными» атаманами, как Григорьев (именно ему непосредственно подчинялся Василий Чучупака, а последнему – Черный Ворон (Лебединский, Черноусов)), которая постоянно переходил из стороны в сторону, добиться хотя бы малейшего успеха?
Напомню, атаман Григорьев сначала воевал на стороне Скоропадского, затем Петлюры, после ареста Болбочана перешел на сторону большевиков. Именно Григорииву принадлежали слова о «отаманию в Киеве», «австрийских Фендрик», «сельских учителей, карьеристов и авантюристов» в правительстве Петлюры. По иронии судьбы, атамана Григорьева убил кто-то из махновцев – еще одной «конструктивной» силы Украинской революции, под флагом которой кое-кто еще и ныне предпочитает праздновать украинскую Независимость. Возможно, С. Петлюра должен поступить совсем иначе: защищать ЗУНР, опираться именно на галичан, тогда по крайней мере можно было бы спасти хотя бы эту украинскую территорию, организовав на ней пусть малую, но Украинское Государство (тем более, что западные правительства долгое время трактовали территорию ЗУНР как оккупированную Польшей). Однако такой ход мысли – не для В. Шкляра. Недаром в его романе населения за Збручем (речь, конечно, о галичан) резко проставляется добрым и щедрым украинским из Великой Украины. Перейщовшы границу, Черный Ворон с Тиной и малым ярком нигде не могут найти себе прибежища – такие эти галичане злые и подозрительные. Однако именно галичане несмотря на все свои недостатки были и остаются самыми последовательными носителями украинской идентичности. В современной Галичине нет ни одного памятника Ленину, ни одного советского танка на постаменте, галичане заботятся о своей истории – их краеведение находится на достаточно высоком уровне, наконец – никто в Галичине не позволит себе сомневаться в Голодоморе, как это часто случается на Центральной Украине о Восточной вообще лучше промолчать. Вопрос об уровне национального самосознания населения в Галиции и на Большой Украине во времена Освободительной борьбы также не дискутируется. Понятно, что ни один из атаманов (не только холодноярских; чего стоит тот же Махно, которому на каждом шагу мерещилась тень украинского шовинизма!) Не был таким национально сознательным, как это стремится показать В. Шкляр. И именно в этом, по моему мнению, роман звучит фальшиво. Ведь в украинских условиях литература, в частности историческая, не только развлекает, но и продолжает формировать «молодую» нацию, наше отношение к определенным историческим событиям и явлениям – в данном случае к атаманщины. Вместо того чтобы бороться в себе индивидуализм – украинскую неспособность подняться выше своего интереса: собственного «я» и своей семьи, своей склонности к анархии, которая, как известно, никогда не станет матерью порядке, мы в очередной раз слышим о героической анархию как последний аргумент. И не стоит здесь упоминать «Гайдамаки» Т. Шевченко, потому что это было совсем другое историческое время, время, когда в украинском не было и намека на свое государство или свою армию, когда защищать украинский некому было, кроме Зализняка и Гонты.
Хочу подчеркнуть, что романтизация персонажей свойственна далеко не любому эпическом произведения. Есть немало примеров другой, строгой эпической литературы, например, «За пределами боли» А. Турянского. Уже упоминавшийся мной Р. Купчинский в своей трилогии также не подслащивает «усусив», противопоставляя им солдат в звериной обличье. Приведу знаковый эпизод из романа «Метель»: население галицкого городка облетела весть о пленных москалей. Старый и малый бросаются посмотреть на тех, кто, по слух, не церемонится с гражданским населением на захваченных территориях. Однако реальность оказывается совсем другой. Австрийцы захватили в плен единого солдата, который оказался фельдшером, евреем. Вместо Р. Купчинский конкретизирует образ москалей, прибегая к метафоре, противопоставляя возгласы «Ура!» Российской и германской армий. Если у восклицания русских солдат слышится гроза кромешной массы, меланхолия гонимых на смерть людей, то немецкий напоминает блеск острого лезвия, что рассекает воздух.
Не менее интересно сравнить и юмор обоих писателей. Если у Р. Купчинского он утонченный, то у В. Шкляра прямолинейный, а часто и водевильный – вспомню момент, когда захваченные повстанцами на празднике «червонцы» поют перед смертью Славень «Ще не вмерла Украина»: «Удивительно трогательный выглядели бритоголовые солдатики странные такие, мелкие, ушастые, наивные, сопливых, ну вон тебе дети, они гудели, как жуки, но так вдохновенно, что можно было зарыдать от этого зрелища. Преимущественно все военные операции в романе выглядят как спектакль, иногда – как концерт. Такой подход приемлем для массовой литературы, когда автор удовлетворяет ожидания читателей, стремящихся развлечения. Однако в таком случае не стоит говорить ни об исторической правде, которая обычно является очень сложной, ни об уроках истории, предусматривающие критическое отношение, а не восславление, ни о трагической судьбе человека, в жилах которого течет реальная кровь, а не чернила или томатный сок. На этот раз В. Шкляр в романе «Черный ворон» адаптирует без преувеличения трагической истории Украинской революции (1917-1921) до массового восприятия, скрепляя, по рецепту Г. Сенкевича, украинские сердца. К сожалению, при таком подходе мы, наслаждаясь своей славой, обречены оставаться взбунтовавшей массой, погибает от собственной героической руки.
Роксана Харчук, ЛитАкцент
Комментариев нет.