«Моя сверхзадача – угодить себе»
Про Леся Подервянского много говорят, но мало знают. В одних кругах он известен только как художник – там о его гиперреалистични и провокационные пьесы слышали разве краем уха.
В других – только как писатель, а слухи о его живопись воспринимают как любительские попытки популярного литератора. Но есть и те, кто знает о обе грани его творчества, – равноценны по профессионализму и разноплановые за проявлением.
С Лесем Подервянским корреспондент «ВЗ» побеседовала в его мастерской, в которой он творит с начала 1990-х и которая за это время превратилась в личностный клочок пространства, наполненный старинными фотографиями родственников и друзей, подарками дочери, записками на стенах. Есть здесь и боксерская груша, и, конечно, картины, краски, кисти …
– Насколько переплетаются идеи, тематика и средства выражения в вашей живописи и литературному творчеству?
– Они не пересекаются, т.к. при их создании работают различные отделы мозга. Литература оперирует вербальными категориями, а живопись – другими. Кстати, то картина, который можно вербализувати, обычно плохой. Это две разные дела, разные профессии … Так получилось, что мне Бог дал и то, и другое. Живопись – моя профессия. Каждый день я прихожу в мастерскую и работаю. Вот Флобер ежедневно писал «от» и «до». Так же и я рисую. А что касается литературы – не могу назвать ее своим хобби, ведь хобби – категория графоманские. Пожалуй, литература – и муза, которому служу время от времени, когда есть что сказать, а если нет – смиренно молчу. Пространство и так засорен, в том числе и плохой литературой. Зачем увеличивать хаос?
– Моменты, когда вам есть что сказать, связанные с общественно-политическими событиями, происходящими вокруг?
– Я никогда не зависел и не привязывался к тому, что происходит вокруг. В моих произведениях нема общественно-политические темы. Меня интересуют вечные вещи, которые никогда не устареют. А о том, что делается сегодня в обществе или во власти, никто не вспомнит через два года. Наконец, об этом есть кому писать, кроме меня.
– В свое время вы стали своеобразным Колумбом нецензурной лексики в украинской литературе, но сделали бы такой фурор ваши произведения сегодня, когда нецензурщина есть везде: в песнях, на телеэкранах, в книгах?
– Мне трудно иметь об этом какое-то суждение, потому что никогда не стремился к популярности, просто всегда писал честно. В моих драматических вещах персонажи говорят на том языке, на котором говорят в жизни. Мат – не стилистический прием, а правда жизни. Можем говорить, что она плохая или хорошая, но от нас она не зависит. Если пишешь, надо писать то, что есть, ибо в противном случае станешь автором романов-фэнтези, а я – не фантаст.
– Насколько для вас важно, выдержат ваши произведения испытание временем?
– Для меня главное – соответствовать стандартам, которые я сам себе устанавливаю. Угодить себе – вот и вся моя сверхзадача. Другого у меня никогда не было. Когда был моложе, это стремление было более бессознательное и интуитивное. Теперь это осознанная позиция.
– Что вы читали в детстве? И какие отношения у вас складываются с современной литературой?
– Я давно ничего не читаю. Человек должен все прочитать до 30-35 лет. Все, что мне нужно, я уже осилил. Иногда перечитываю какие-то вещи, но фундаментально ничего не читаю. Научился читать лет в 4-5, тогда же начал писать. Дома была профессиональная подборка книг, сделанная моей мамой, и до двенадцати лет перечитал всю античную литературу. А первое мое произведение – пасквиль на бабушку с дедушкой, которых я изобразил чертями. Это был комикс и какие похабно стишки. Меня за это наказали и поставили в угол.
– У дочери тоже воспитывали любовь к книге?
– Я ее не воспитываю. Детей вообще не нужно воспитывать, потому что это их только портит. Лучше всего – собственный пример. Если ребенок видит, что отец с матерью придурки, то она будет пренебрегать всем, чему ее учат. А если видит, что отец – герой, а мама – красавица, то ее и учить не надо – она во всем будет следовать родителей, будет пытаться быть похожей на них.
– Вас признали украинским литературным секс-символом …
– Мне позвонили и спросили, я не против, если меня выдвинут на это звание. Лично принимать в этом участия не собирался, но и причин отказывать не имел. Конечно, это полная глупость, но есть и хуже инициативы. Категория «секс-символ» не имеет никакого отношения к литературе. Это другая сфера. Кому какая разница, как выглядит писатель? Важные его тексты, а его самого может никто и не видеть. Хотя исключения из правил были – Хемингуэй был идолом эпохи и как писатель, и как секс-символ.
– Искусство трансформируется в шоу да еще и с весомой приставкой «бизнес». Это касается и литературы. Некоторые издательства в контрактах прописывают обязательное количество акций и туров, на которых должна отработать писатель …
– Мне этот подход не нравится. Но их тоже надо понять – они должны как-то жить. Но если человек уверена в своей гениальности и это опирается на ее реальные возможности, она может всех послать, ничем не рискуя. А если ее произведения не самодостаточны, то, конечно, приходится торговать лицом, танцевать стриптиз и делать шоу. Со мной издательства ведут себя по-другому. Издатели приходят ко мне с предложениями, а не я им. Они прекрасно знают мою позицию и не лезут ко мне с требованиями выступать давать автографы, потому что понимают, что я этого не делать.
– А на премьеры своих пьес ходите?
– До сих пор не было ни одной профессиональной постановки по моим произведениям. Только студенческие, любительские. Разговоры велись, но такого идиота, который перенес бы мои тексты на сцену, еще не нашлось. Несколько лет назад Андрей Жолдак, когда он еще был главным режиссером харьковского театра, хотел это сделать. Он планировал пригласить на постановку киевского режиссера Юру Одинокого. Но дальше разговоров это не пошло. Думаю, театр был против такого шага. У актеров свои соображения – они хотят премий, наград. А если поставят Подервянского, то им не только премий не дадут, а нагоняет они получат. Вероятно, для моих пьес на сцене время еще не пришло. Все должно делаться само собой. Покойный Саша Кривенко гениально говорил: «Господь сделал все трудное ненужным». (Это он, кажется, украл у Сковороды. Так оно и есть. Если произведение не находит читателя, значит, ты сделал его плохо. Я не против пиара или самопиара. Каждый человек сам для себя решает, что ей нужно. Просто я этим никогда не занимался и никак не докладався к своей популярности. Она возникла сама по себе. А это значит, что я создал нечто такое, что того стоило. Началось это за «совка». Кто-то записал меня на кассету – и запись пошел по Украине. Кассеты размножились, как микробы, и с этим ничего нельзя было сделать.
Оксана Зёбро, «Высокий Замок»
Общение. Социальная сеть вконтакте зарегистрируйтесь прямо сейчас.Комментариев нет.